Поскольку «Остров проклятых» – монументальная психиатрическая фреска, вполне логично выделить в ней исходный пункт, в котором век, по известному выражению Шекспира, и оказался вывихнутым. Собственно, точкой отсчета здесь служит понятие «травма», вводимое психиатром – персонажем Макса фон Сюдова: греческое слово «травма» (буквально: «увечье») он соединяет с немецким Traum («сон»), таким способом намертво пришпиливая искалеченную психику к сновидческому кошмару. «Остров проклятых» основан на двух травмах. О второй я умолчу, ибо она станет финальным сюрпризом для героя и его зрителя. Но есть первая, начальная травма, которая поглотит вторую, так же как она поглотила целую Европу в самый мрачный и зловещий ее час. У Скорсезе это фундаментальное увечье носит имя Дахау. В Дахау попадает совсем еще молодой персонаж ДиКаприо – попадает как солдат-освободитель, но то, что он там видит, отменяет и обессмысливает само имя свободы. Не один «Остров проклятых», конечно, начинается с этой травмы, однако если в других американских фильмах последнего десятилетия с ней как-то осваиваются – путем ли подвига веры, как в четвертом/нулевом «Экзорцисте», или путем морального выбора в пользу зла, как в «Людях Икс», – то у Скорсезе она остается неусвояемой, не поддающейся нравственным и философским играм разума. Даже поверженный, демонтированный, растащенный на молекулы историками и приговоренный в Нюрнберге к вечному позору, Дахау выхватывается из мрака лишь сбивчиво пульсирующим фонариком безумия. Не только в 1944-м, но и в 1954-м (время действия картины), равно как и в 2054-м, это место – территория безумных, неподвластная никаким законам логики и природы.

Соответственно на всем протяжении фильма героя и зрителя, как бы они ни сопротивлялись, ведут три вещи: истина, смирение и память, они же – любовь. Еще в самом начале, на въезде в психлечебницу, мы увидим эпитафию: «Помните нас, ибо мы тоже жили, любили и смеялись». Но чтобы внутри этой памяти найти истину, нужно смириться с утратой тех, кого любишь. Нужно смириться с утратой жены, чья смерть не такова, какой кажется. Однако прежде нужно смириться с абсолютной утратой, с черной дырой внутри обустроенной, обжитой человечности: нужно смириться с Дахау.

Конечно, в этом гипнотичном полотне, которое Скорсезе филигранно вырисовал под музыку Малера и модернистов второй половины ХХ столетия: Альфреда Шнитке, Кшиштофа Пендерецкого, Дьёрдя Лигети, Джона Кейджа и других, будет своя винтовая лестница сюжета. Будут контроль над мозгом, венчающийся, как нетрудно предположить, зомбированием, грант Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, образ водородной бомбы, тирозин, хлорпромазин и трансорбитальная лоботомия (это когда через глазную орбиту проникают прямо на дно души), – все означенные реалии и наваждения сплетутся в единый клубок, который выведет героя ДиКаприо к финальному озарению и/или финальному тупику, что в данном случае почти одно и то же. Но прихотливые витки интриги лишь инструмент для работы с заблудшей памятью, проваливающейся в черную дыру Дахау – родовой травмы новейшей эпохи. В черную дыру, расползающуюся не где-то в сердце Европы, а прямо внутри души, которую вот-вот запечатает лоботомительная рука нейрохирурга. Отсюда последний вопрос в фильме – риторический, как и все последние вопросы: «Что лучше – жить монстром или умереть человеком?» 

Vlad Dracula

Мнение редакции киноафиши не всегда совпадает с мнением автора рецензии.